Сборник стихов

Стихотворение Игоря Шкляревского «Воспоминание о славгородской пыли», которым открывается февральский номер «Знамени», — сценка из провинциальной жизни, выхваченная зорким глазом поэта.
Подборка стихов уроженца Петербурга Владимира Гандельсмана начинается «Блокадной балладой».
Поэт Олег Дозморов, живущий ныне в Лондоне, в иноязычной среде, видимо, не случайно дал стихам говорящее название: «Казнь звуколюба».
С подборкой стихов «Шуршание искр» выступает Николай Байтов, поэт и прозаик, лауреат стипендии Иосифа Бродского.
Стихи Дмитрия Веденяпина «Зал „Стравинский“» насыщены музыкой, полнотой жизни

Это пыль на обочине или поэзия пыли или полустихи, полупроза на бутылках портвейна молдавского красного. Тихий Славгород в жарком июле иногда проезжает по улице автомобиль и за ним подымается облако пыли, залетая в окно бухгалтерии УЖКХ. Все ушли на обед и окно не закрыли. А оттуда по радио плачут виолончели. Голос диктора: — Каприччиозо Сен-Санса. И взмывает душа, вспоминая качели. На обочине белой дороги долго ждём грузовик и курлычет под камнем родник. Удлиняются тени, уходит жара. С огурцом в кобуре участковый высматривает завхоза, объезжая плакучие ивы над Сожем. От него не уйдёшь… Пыль показывает следы. Их приятель лесник истерзался вопросом: почему нам всё время видна одна сторона Луны? Неужели Луна не вращается? Плачет после второго стакана, под задумчивым взглядом завхоза. Между тем раскалённое солнце зашло за леса и на Славгород с неба спустилась прохлада. — Посоли огурец и не плачь. — Наливать ему больше не надо. Тихо реют под звёздами их голоса. Жили мы на Шкапина, трое в комнате, улица вела к вокзалу, вокзал к стране, улица промышленная в саже-копоти, мать, мы с братом, отец на войне. В память невеликую мою, утлую врезалось: воронка, мы с соседом моим смотрим, как откачивают воду мутную, воду мутную, вдвоём стоим. После — голод, крошки хлеба не выклянчишь — трупы сплошь — на тротуаре, на мостовой, я боюсь покойников, но сердце выключишь — и живёшь как мёртвый, но живой. Штабелями складывали их в загоне у вокзала нашего, помню, что когда одного несли — в нём булькала, как в бидоне, переливалась внутри вода. Что ужаснее мора многолюдного, от ранений лучше погибнуть пулевых, но в сраженье, а не от голода лютого от нехватки плодов полевых. Жили мы на Шкапина, двое в комнате, мать пристроила брата к добрым людям, след затерялся надолго в военном грохоте, а нашёлся через тридцать лет. Животину выпятивши рахитную, помню, как девчонка плачет, щёки дрожат, что отец лежит, лежит да под ракитою, а над ним что вороны кружат. Многого не помню, мал я был годами, к третьему лету войны начал доходить, тетка Люда съесть меня предлагала маме, людоедка, что и говорить. Плач недавно я читал Иеремии, и когда на это наткнулся, весь притих: руки мягкосердых женщин детей варили, чтобы стали пищею для них. Словом Господа всё земное сдобрено, тех, мол, и наказываю, кого люблю. Значит, нас любил Господь как-то особенно, Да. Особенно. Вот и терплю. Много мелких дел. С пузырьками идёшь ко дну. Как проходит жизнь, Лида! — в сердцах вздохну. Что ни шкафчик, откроешь — сыпется требуха на голову, избыток вещей, местная вднх. Помнишь колхозницу и рабочего? — её нога и его открывали коммунистические бега. Много мелких забегов. В бухгалтерию, в магазин. Мы оказались хромы, Лида. Где деньги, Зин? Высоцкий умер тридцать один год назад. Помнишь рваный, магнитофонный его надсад? Наши дети в слезах ходили тогда в детсад, и пока стояла ночь на дворе, спасал керосин. А теперь другая заправка, круговращенье цифр, шланг уткнулся в бак, подбирает к «лексусу» шифр. Не такой был лакмус у нас, другая была среда, мы читали роман о Мастере и Маргарите тогда. Он о страхе, о трусости, об умывании рук, потому и любовь там — слащавый недуг. Автор, думаю, замышлял иначе, да ведь и нам соответствовать замыслу не удалось, мадам. Много мелких дел, неотложных, скорых, и тот, кто звонит «ноль один», набирает не телефон, а счёт, как сказал бы Бродский. Он тоже тогда был чтим. Что сказать мне о нём? Я восхищаюсь им. Я скажу тебе, Лида, — ты только слезу утри, неудобно всё же, — что он и ещё два-три украшали пейзаж, пока не украсили навсегда. Как-никак мы выстояли в грехе. А без них беда. Я заначил шкалик, он там — да не плачь ты, ну! — где стоят китайцы На Лей и Вы Пей, пойдём ко дну. Брат, мой подвиг (в кавычках) ратный кончился до гудка, раньше я выпивал изрядно, а теперь ни глотка. Раньше мог я сыграть собачий вальс, когда подопью, и запеть, а теперь иначе — онемел, не пою. Брат, с тех пор, как не стало сына, мы с женой ни гу-гу. Раньше я подходил к «пьянино», а теперь не могу. Скверно то, что я в этом «раньше» свет забыл погасить… Нынче в доме у нас тишайше, приезжай погостить. Одиночество, брат, такое — иногда гуляю по магазину, пёстрый он, продуктовый, иногда с тоскою торможу, забывшись, — то рот разину, то висит подковой. У меня отчаяние — внутри я непрестанно плачу слезами, а вовне стараюсь быть как прибранная витрина. Но рука на ветру уже не удержит знамя, это старость. А недавно я к дому мчался, точно пущенный из мортиры, не успел, правда, малость, обмочился, ах, как пигалица из соседней квартиры в кулачок смеялась! Я сдаю позиции, вероятно, а кому — неизвестно, их-то вряд ли кто атакует, кончен ратный подвиг, брат, затихает под вечер пихта, пихта тоже тоскует. Мне хотелось означить пребывание здесь, но кротки были силы и сникли рано, скажут: значит, отродясь никогда и не было в околотке никакого Ивана. Читаю, слышишь, по пути: «Вчерашняя Раиса Львовна» и «Вчерашний Григорий Маркович». Пустяшная ирония, а так — покой всегдашний. Прошёл к родным могилам и прибрал их. Немного белых положил, немного алых. Пластмассовые два стаканчика достал, кусочек хлеба, ты замечала, что на кладбище, всегда синее небо, чем в городе? потом налил грамм по сто себе и фотографии с погоста. «Сын, — я сказал, — напрасно ты, неправильно всё это, рано, и потому теперь мы разняты, незаживающая рана…» Потом пешком от Невской заставы шёл, а ветер нынче резкий. Слова сказал без осуждения, но, кажется, чуть с укоризной. Смерть превращает день рождения в трагедию, она зовётся жизнью. Как ты считаешь, Лида? Спишь? Сегодня мне костью в горле промышление Господне. Жена поднимается в пять, ещё за окном темно. У нас так рано вставать издавна заведено. Я поднимаюсь в шесть, тоже не поздний час. Выпал снег? Так и есть. Я зажигаю газ. Вижу: полуодетая у окна полуспит, и я полусплю, а потом она гладит юбку свою. Не разминёшься вдруг, тесно. Хоть мы года вместе, но стесняемся друг друга-то иногда. Раньше раздетых тел мы не стыдились с ней, видно, ангел слетел, который скромней. Ангел не любит спешить. Нам этот день с женой надо усыновить, чтобы он стал родной. Когда всей раковиною ушной прильну, в саду осеннем стоя, к живому, чувствую душой с землёй всецело феодальное родство я. Тогда я завожу интимны всепрославляющие гимны. Бывает, что безмерно засмотрюсь, заслушаюсь и мигом пылко с жестоким миром замирюсь, — я, высших милостей усердная копилка! Чу! Тонкую тропинку, верно, перебежала горна серна. Уж затевает шахматы листва, на тихий пруд слетая мелкий, секунда в воздухе, чиста, висит, как на флажке, необоримой стрелкой. То осень, осень златовласа ждёт окончательного часа. Мы станем с ней ушедших поминать. Ни золотых монет, ни меди своей мне не на что менять. Пусть боголюбые мне жизнь сулят по смерти, каким бы ни было жилище, такой не будет духу пищи. Не будет. Я всегда хочу домой, — единственный бесценный дар мой. Фрагмент ограды — струнный строй — в развилке дерева мелькнёт горящей арфой. Погаснет? Я и сам немею, но быть нерадостну не смею.