Фриц Лейбер Человек, который не молодеет
Мэйот все чаще не находит себе места. По вечерам она совершает долгие, утомительные прогулки туда, где чернозем встречается с желтым песком и подолгу смотрит вдаль – пока не поднимается ветер.
А я сижу, прислонившись спиной к тростниковой стене хижины, и наблюдаю за Нилом.
Это происходит не только оттого, что она молодеет. Ей просто надоели поля. Мэйот оставляет за мной право любоваться ими, а сама занимается стадом. Каждый день она гонит овец и коз на все более дальние пастбища.
Перемены я уже замечаю слишком давно. Поколения меняются, и урожаи становятся все скуднее, а поля – менее ухоженными. Все чаще идут дожди. Дома сделались совсем примитивными – превратились в простые навесы с тростниковыми стенами. И каждый год какая-нибудь семья собирает свое стадо и уходит на запад.
Почему меня так притягивают эти бедные останки цивилизации – меня, видевшего, как рабы Хеопса разбирали Великую Пирамиду блок за блоком и возвращали камни на холмы?
Я часто удивляюсь, почему я до сих пор не стал молодым? Это для меня все еще является тайной – впрочем, как и для загорелых крестьян, благоговейно падающих ниц, когда я прохожу мимо.
Завидую тем, кто становится моложе. И тщетно тоскую по медленному уходу мудрости и опыта, по наступлению беззаботного периода любовных утех и наслаждений, который наступает перед концом.
Но я по-прежнему остаюсь бородатым мужчиной тридцати с лишним лет, одетым в козлиную шкуру – с таким же успехом я носил раньше камзол или тогу, постоянно находясь на грани этого превращения, однако никогда не достигая его.
Мне кажется, я всегда был таким. Потому что даже не могу припомнить собственного извлечения из могилы, хотя об этом помнит каждый.
Мэйот очень нежна. Она никогда не просит о том, чего хочет, а просто садится по вечерам подальше от огня, шепчет возбуждающие строки песен и натирает веки зеленым пигментом, чтобы сделаться желанной и навлечь на меня свою нетерпеливость. Она отвлекает меня от работы на дневной жаре, чтобы я обратил внимание, как спариваются наши овцы и козы.
Среди нас больше не осталось молодежи. С приближением юности все трогаются в путь через пустыню. Иногда даже раньше. Бывает, что и беззубые, костлявые старцы, не успев показаться из могил и освежить себя едой и питьем, уходят с ними на запад, собрав своих жен и овец.
Вспоминаю о первом извлечении из могилы, которому я был свидетелем. Это было в стране дымных машин и ежедневных новостей, но в деревне, где еще оставались небольшие фермы и узкие дороги.
Там жили две старые женщины, которых звали Флора и Елена. Их извлекли из могил всего несколько лет тому назад, однако этого я не помню. Мне кажется, я приходился им двоюродным племянником – точно не могу сказать.
Женщины стали посещать одну старую могилу на кладбище в полумиле от деревни. Вспоминаю небольшие букетики цветов, которые они приносили с собой, вернувшись с кладбища. Их чопорные, безмятежные лица делались тревожными. Я стал замечать, что в их жизнь начала закрадываться печаль.
Шли годы. Женщины ходили на кладбище все чаще. Однажды, составив им компанию, я заметил, что полустертая надпись на надгробном камне стала яснее и чище. То же самое происходило и с лицами женщин. «Джону, любимому мужу от Флоры…»
Флора часто плакала по ночам, а Елена ходила со скорбным лицом. Появлялись родственники и произносили утешительные речи, которые, казалось, только усиливали их горе.
Наконец, надгробие сделалось совсем новым; вокруг него пучками росла свежая трава, постепенно исчезавшая в сырой коричневой глине. Эти признаки как будто соответствовали инстинктивным ожиданиям женщин, и однажды Флора с Еленой подавили свое горе, посетили священника, могильщика, доктора и стали к чему-то готовиться.
Холодным осенним днем, когда с деревьев опадали пожелтевшие листья, из деревни выехала процессия – пустой катафалк и скорбная вереница автомобилей. На кладбище нас встретили двое людей с лопатами, с благоговением отводящих глаза от свежевскрытой могилы. Затем, пока Флора и Елена горько плакали, а священник произносил возвышенные слова, из могилы извлекли длинный узкий ящик и погрузили на катафалк.
Дома ящик был вскрыт, и мы увидели Джона – старика с восковым лицом, перед которым простиралась долгая жизнь.
На следующий день – вероятно, в соответствии с каким-то старинным ритуалом – тело извлекли из гроба, гробовщик раздел его и, выкачав из вен красящую жидкость, ввел туда красную кровь. Затем тело положили на кровать. После нескольких часов томительного ожидания кровь начала действовать – старик пошевелился и вздохнул. Флора села на кровать и сжала мужа в объятиях в приступе безутешной скорби.
Однако старик был все еще очень слаб и нуждался в отдыхе, поэтому доктор попросил Флору выйти. Я помню выражение надежды на ее лице, когда она закрывала за собой дверь.